21 отделение

Я – дура дурой, так и запишите.
Пусть плачет мама, я ее пойму.
Как вылечусь, куплю вина и жигу.
И сразу же пойду к нему.

Не плакаться, не делать сцены,
Он явно будет в сцене с кем другим.
Я выброшу из комнаты тот веник –
Ведь с братом я пришла поговорить своим.

И пусть смешно, а че, грустить нам, че-ли?
Пусть грустно, че, без смеха помирать?
Какие ты рассчитывал ладони
Увидеть, выливающие грязь
Тебе за шиворот, себе на крест?
Порезы ищешь? Нет!! Порезов будет
Поровну – тебе и мне вовек!!!

Порезов, ран, ушибов и увечий
Нам хватит на двоих с тобой с лихвой!
Потом я долго буду, ну, что называется, калечить,
Твой рот, недавно trahannyi другой.

Я и ее в своих трудах изобразила!
Но нет, не полагается ей крест.
Ты – мой, как брат и моя сила,
И слабость, и чума, и страшный бой.

Никто не победит, есть справедливость в мире.
Никто не будет никогда тобою побежден.
Так жди меня, любимый, жди и выйди,
Только услышав мою поступь средь другой.

Я – дура дурой, так и запишите.
Пусть мама плачет, я ее пойму.
В день выписки мы с ним –
Да в вытрезвитель.
А, впрочем, хоть и на войну.

Вот я – стою в окне и валит снег…
Меня шатает в сон от двух уколов.
Но хлопья снега падают и пахнет спирт.
И вот – стою разгоряченно-голой.
В твоем окне, что видело, как снег,
Запутавшись, целует наши лица.
В твоем окне, где спиртом пахнет сон
И соль, и Мальборо, и Кэмел и в упор
Твой рот – и он промахиваясь бьет.
Я нахожу себя зажатой в лифте, Боже,
Я нахожусь на нем, на небе, но на нем!
И плачу от любви, нет ничего дороже.
Ах, вот бы никогда не вспомнить это, Боже…

Я боюсь, что никогда не выйду.
Я хотела бы остаться навсегда.
Кипяченую глотая воду ждать звонка.
Не дивиться, что безвкусная еда.

Собирать соседей сплетни словно марки:
Сколько это – лье? Кто – Мопассан?
Они все по-своему здесь жалки,
У них очень грустные глаза…

Понимают все, как дети, дети:
Умер Дед Мороз, едва ли был.
И на идиотском белом свете
Идиоты все кощунственно одни.

Я боюсь, что никогда не выйду.
Нечем здесь рубить себя с плеча.
Но, поскольку переменчив любой ветер,
Мы и жалость раскалим догоряча…

Мы и жалость раскалим на полупамять…
Полупамять – полурешето.
Все, что держит душу, решено оставить,
Все, что сердце старит – выбросим в окно.

Ненависть быстрее, чем любовь,
Щекоча мне ноздри ветром, вышла.
Не нарушь приемный мой покой
Своей новой чудо-книжкой.

Нет, я не читала “Петушки”,
И Москва моим слезам поверит.
Двадцать первый круг и все свои…
Интересно, для меня откроют выход-двери?

Медсестра почти заплакала, когда
Я тебя сегодня вспоминала,
И грозилась строгачем, но я,
Если честно, лишь о нем мечтала.

Ненависть быстрее, чем любовь,
Щекоча мне ноздри ветром, вышла.
Приходи и обними меня.
Скажем медсестре, что ты мой брат.

Что тебя назначил им Всевышний.

Мы с тобой на один сейчас,
Один на один, если ты не уснул,
У shluhi своей не прикорнул,
Не прикурнул, смотрим.

На один снег, на один звук,
Видим. У тебя есть на окнах ручки?
Мои, видишь ли, сняты.
День не знаю какой, может, правда, шестой, может, пятый
Прикоснуться к тебе хочу и ручку в окно.

Прости, это будет govno – увидеть тебя в первый раз.
После месяца каши. Унижения и сладкой каши.
Даже напиться нечем. Убиться – тем более нечем.
Каша два раза в день – унижает, но лечит.

Хотя бы на небо взгляни, пару недель дотяни.
Я буду немного прежней в день нашей встречи.

Снег идет – и я, иду?
Упадет – я упаду?
Разбивается в минуту
В красоту.

Снег – снаружи, я – внутри?
Освещают фонари
Снег – тепло, я – холод,
Никому не нужный.

Снег – танцует, я стою.
Нет, послушай, говорю:
“Забери меня с собой”.
Но молчит. И я молчу.

Этой ночью протяну.
Снег уснет, и я – усну.
Утром встречу красоту…
Не замечу!

Вспышка на фоне ясного неба – это мой вдох.
Ты отрываешь полоску на теле – тлеющий мох.
Я отрешенно ржу во всю глотку – так запиши.
Держи, пока месяц не станет кровавым, потом вытащи.

Дырка на вене – мне так хотелось видеть тебя.
Глупая рифма, плыву и качаюсь, сама не твоя.
Держи, пока кровь не станет как краска, потом выдыхай.
Слезы и пот на куске от футболки,
We’re born to die.

Отболело и прошло, со свистом.
От погоды иногда кровит…
Изрыгается на русском и английском
И бурлит, как будто гайморит.

Это ничего! Забуду скоро.
Ноги не забудут никогда
Ловлю равновесия, под пяткой
Как хрустит больничная еда.

Вкруг сугроба выход на прогулку,
Сырость в туалете в пять утра
И брожения по коридору-переулку,
В очереди на уколы маета.

Это ничего, забуду скоро!
Руки не забудут никогда
Сигарету, что дрожала в дыме,
Как последняя и тусклая звезда.

Руки не забудут горсть таблеток,
Край сиденья выжжено-зеленый –
До меня как много малолеток
За него держались, уезжая в скорой?

Руки помнят перья из подушки,
Брошенную, как собаке, миску,
Тело, ватное, как мягкая игрушка,
Нитки, пристающие, как мысли.

Это ничего, забуду скоро…
Красные глазенки высохнут.
Все равно не больше в жизни смысла,
Чем уместится в пять-семь минут.

Приступы взрываются и гаснут,
Как далекие галактики на небе,
Это все неважно, посмотри,
Как растаяло масло на хлебе!

Отболело и прошло, со свистом!
Только просыпаюсь в пять утра.
Извиняется на русском и английском
Тусклая последняя звезда.

Я пришла поговорить, восьмой этаж.
Память стерла две недели подчистую…
Помнишь, я хотела прыгнуть вниз?
Если захочу опять, ты мне не дашь?

Говорить, а не смолить, восьмой этаж.
Помнишь, года два назад, под утро?
Нет, не говори, не закрывая глаз
Вижу поцелуя каждую минуту.

Он водил ее сюда? Наверно, нет.
Я забыла, как он на меня рычал.
Я забыла запах канцелярского ножа в тот раз.
Помню, падал наш с ним первый снег…

Про него да про него, восьмой этаж.
Про меня-то что? Я нажевалась манной каши
И пришла поговорить, что будет дальше?
Как мне жить?...

Ты молчишь, но отражаешь звуки речи.
Я шепчу про бога и любовь,
Свет и тьма рождаются и гаснут,
Пока воздух обнимает мои плечи.

Я, наверное, пойду, восьмой этаж.
Когда нет тумана, видно дом.
Я туда поеду, собралась.
Оставайся. Стереги их сон.

Мама, папа, ложка каши.
Папа, мама, каши ложка.
Почему-то вспомнить стало
Сложно.

Дом, дорога и улыбка –
Чья? Какая-то ошибка…
На другом конце зачем-то
Провод обрубили.

Может, и меня не помнят?
Может, и меня не помнят?
Может, и меня
Забыли?

Мама, папа, серый хлеб.
Для укола места нет.
Темнота пугает
И не дышит.

Долго, долго… Никого.
Долго, долго… Ничего.
Долго, страшно, кто-нибудь
Слышит?

Мама, папа, белый снег.
Папа, мама, первый дождь
И весенняя, прозрачная
Дрожь.

Старый месяц, страшный сон,
Ночь. Неясный чей-то стон.
Утреннее небо,
Тише.

Мама, папа, знаю, здесь.
Папа, мама, знаю – есть.
Темнота уходит –
Вижу.

Сижу на кровати.
А капля росы
Замерзла на ветке
Льдинкой.

Смотрю на часы –
Там утро. Давно –
Пять часов
С половинкой.

Палата храпит.
Но! Не только моя –
Это делает жизнь
Светлее.

О! Кто-то не спит.
Сам с собой говорит…
Санитарка,
Гони его в шею!

Сижу на кровати…
И думаю: жизнь –
Как конфетки
В коробке строгой.

Не спится. И грустно,
Когда та коробка
Засунута мне
Прямо в жопу!